Неточные совпадения
Станкевич, тоже один из праздных людей, ничего не совершивших, был первый последователь Гегеля в кругу московской молодежи. Оч изучил немецкую философию
глубоко и эстетически; одаренный необыкновенными способностями, он увлек большой круг друзей в свое
любимое занятие. Круг этот чрезвычайно замечателен, из него вышла целая фаланга ученых, литераторов и профессоров, в числе которых были Белинский, Бакунин, Грановский.
Ибсен
глубоко вошел в меня и остался для меня
любимым писателем, как Достоевский и Л. Толстой.
И все-таки она больше поражала, восхищала, действовала на нервы, чем захватывала вас порывом чувства, или задушевностью, или слезами, то есть теми сторонами женственности, в каких проявляется очарование женской души. Все это, например, она могла бы показать в одной из своих
любимых ролей — в шиллеровской Марии Стюарт. Но она не трогала вас
глубоко; и в предсмертной сцене не одного, меня неприятно кольнуло то, что она, отправляясь на эшафот, посылала поцелуи распятию.
Действительно, это свидание на мистически настроенного Зарудина произвело отрадное впечатление, он был почему-то
глубоко убежден, что оно, несмотря на последние слова Натальи Федоровны, далеко не последнее, он, проводив графиню, снова вернулся в церковь святого Лазаря и там горячо благодарил Бога за неизреченную благость, явленную ему избранием его другом-охранителем несчастной, безумно
любимой им женщины, он видел в этой встрече в храме доказательство именно этой воли Провидения.
Вот и сегодня. Ровно в 16.10 — я стоял перед сверкающей стеклянной стеной. Надо мной — золотое, солнечное, чистое сияние букв на вывеске Бюро. В глубине сквозь стекла длинная очередь голубоватых юниф. Как лампады в древней церкви, теплятся лица: они пришли, чтобы совершить подвиг, они пришли, чтобы предать на алтарь Единого Государства своих
любимых, друзей — себя. А я — я рвался к ним, с ними. И не могу: ноги
глубоко впаяны в стеклянные плиты — я стоял, смотрел тупо, не в силах двинуться с места…
Среди уродливых отражений жизненного закона и его тяжбы с духом моим я искал, сам долго не подозревая того, — внезапное отчетливое создание: рисунок или венок событий, естественно свитых и столь же неуязвимых подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре наиболее
глубоко поразившие нас строчки
любимого стихотворения. Таких строчек всегда — только четыре.
— Я
глубоко понимаю вашего друга, — обратился он к Кичееву, — и предложил бы иной путь помощи: сделаем литературный вечер в его пользу. Это будет признательность публики
любимому художнику, а собранную здесь сумму присоединим к сбору.
Он искренно любил, он
глубоко уважал свою молодую родственницу и, окончив свою темную, приготовительную работу, собираясь вступить на новое поприще, начать действительную, не коронную службу, предложил ей, как
любимой женщине, как товарищу и другу, соединить свою жизнь с его жизнью — на радость и на горе, на труд и на отдых,"for better for worse", как говорят англичане.
В этом было нечто
глубоко эгоистическое — он поймал себя на этом, и это удержало от появления в его сердце ненависти к виновнику несчастья
любимой им женщины — графу Владимиру.
Большой по-осеннему убранный сад напомнил, хотя и очень отдаленно,
любимый лес Дуне. Она пробралась подальше, за густо разросшиеся кусты сирени, теперь уже наполовину пожелтевшие и осыпавшиеся, и, присев на срубленный пень дерева,
глубоко задумалась…
Зеленая комната ходуном заходила в глазах Дорушки… Волнение девочки было ей не под силу. Дорушка зашаталась, голова у нее закружилась, наполнилась туманом Ноги подкашивались. Непривычка лгать, отвращение ко всему лживому, к малейшей фальши
глубоко претила честной натуре Дорушки, и в то же время страх за Дуню, ее
любимую глупенькую еще малютку-подружку заставляли покривить душой благородную чуткую Дорушку.
Лукавая речь начинала волшебно действовать над слушательницей. Анастасия
глубоко задумалась, стала без толку перебирать коклюшками и выводить такие мудреные узоры, какие могла разве вывести
любимая ее кошечка, если б заставили ее плесть кружева. Как бы ей избавиться ужасной тоски, ее снедающей, думала она, хотела посоветоваться об этом с Селиновой, и вдруг как будто стало жаль ей своей кручины. Было глубокое молчание. Молодая вдова перервала его.
Так умеют слушать только
глубоко любящие, честные натуры, которые не отделяют себя от
любимого человека.
А вместо всего этого, вот, он, богатый муж неверной жены, камергер в отставке, любящий покушать, выпить и расстегнувшись побранить слегка правительство, член московского Английского клуба и всеми
любимый член московского общества. Он долго не мог помириться с тою мыслью, что он есть тот самый отставной московский камергер, тип которого он так
глубоко презирал семь лет тому назад.